Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

  • katmoor

Украинцы называют себя русскими - 1912 год

Оригинал взят у katmoor в Украинцы называют себя русскими - 1912 год

Украинизация 1912.JPG

Украйнофил Аркас под влиянием фантазийной концепции Грушевского заделался "Мыколой" (а ведь из приличной семьи греческого происхождения, стыдно-с) и скомпилировал "Историю Украины", но в понятиях путается и проговаривается:
- Мы(?) называем наш народ украинцами
- Наши украинцы называют себя русскими
- Галичане зовут себя русскими вместо слова "украинец"
- Наши люди зовут москалей русскими

Collapse )


Варяги, Русь

Требования Войска Запорожского к польскому королю Яну Казимиру

Еще одним документом, подтверждающим то, что в середине 17 века на Украине православные люди себя считали русскими, является письмо от 17(7) августа 1649 года из лагеря под Зборовом к польскому королю Яну Казимиру.

Варяги, Русь

Письмо Войска Запорожского польскому королю Яну Казимиру

24(14) февраля 1649 года Богдан Хмельницкий от имени Войска Запорожского отправил из Переяславля письмо польскому королю Яну Казимиру с условиями примирения. Я выложил весь текст перевода с польского этого письма. Из текста письма видно, что народ, от имени которого выступает Богдан Хмельницкий он называет русским("наш русский народ"). Он пишет, чтобы "ми, Русь, мали щонайменше трьох сенаторів "явно и себя и весь народ называя "русью". Более того, церкви он тоже называет "русскими" и просит назначить воеводу в Киеве из русского народа (понятно, что не из Москвы прислать). Ни разу он не назвал народ "украинским", но это и понятно, так как "окраинцем" он себя не считал.

Документы Богдана Хмельницкого, Киев, 1961, С. 105-107
Варяги, Русь

Включение земель Левобережной Украины в состав России

До сих пор бродит представление о том, что якобы только в середине XVII века, после длительного культурного отчуждения земли Левобережной Украины были присоединены к России; что в рамках княжества Литовского, а затем и Речи Посполитой на землях Правобережной и Левобережной Украины сформировалась (а по некоторым особо продвинутым версиям и со времен фараонов ) единая украинская нация на землях южной Руси, и что при Богдане Хмельницком эти земли были искусственно рассечены - Левобережная часть Украины вошла в состав России, а Правобережная Украина осталась в составе Речи Посполитой.  Ну и представляется все это националистами, конечно же, ка страшное преступление «коварного» Алексея Михайловича.  В реальности не существовало никакого украинского народа в тот момент, о  чем убедительно свидетельствуют документы той эпохи. Население себя считало русским от крестьян, до казацкой старшины. И сам Богдан Хмельницкий тоже называл себя русским.  Но кроме этого, не существовало и никакой единой территории в границах современной Украины, где под владычеством польско-литовских панов формировалась украинская нация.  Это обусловлено тем, что на различный срок и в различной мере распространялось литовско-польское и следом за ним католическое влияние на земли южной Руси с левого и правого берега Днепра.
Как известно, начиная с Ольгерда литовские князья установили контроль над левобережными русскими княжествами. Владычество литовцев продлилось около 150 лет. Но уже в 1500 году земли нынешней левобережной Украины отошли московскому царю Ивану III.  Эти территории вошли в состав России даже раньше, чем Смоленск (взят Василием III только в 1514 году). Речь идет о землях черниговской и новгород-северской. Эти земли были потеряны Россией только на короткий промежуток после Смутного времени. Около 40 лет. После 1654 года они все время входили в состав России. Ни до захвата этих земель литовцами в середине XIV века, ни в течение 150 лет господства литовцев и 40-летнего периода господства поляков никакой украинской нации на этих землях не формировалось. Кроме того, земли Сумщины вокруг Путивля вообще не выходили больше из состава России после 1500 года вплоть до развала Советского Союза. Население было православным, считало себя русскими и тяготело к московскому царю. Кампания Ивана III против своего зятя литовского князя Александра Казимировича тому подтверждение. В 1500 году Литовское княжество потеряло около трети всех своих земель. Русские князья из южнорусских земель с легкостью переходили в подданство московского царя. Фактически для южнорусских земель это приобрело повальный характер. Если до этого Иван III  проявил завидное упорство в объединении русских земель, входящих в состав нынешней России, то в 1500 году ему удалось присоединить также часть южнорусских и белорусских земель. Фактически 1500 год является датой начала объединения русских, южнорусских (украинских) и белорусских земель.
Иван III никогда не скрывал своих амбиций и притязаний на южные и западные русские земли. Он, как рюрикович, считал их законной своей вотчиной. По мере роста могущества и объединения русских земель, он все громче стал требовать от слабеющего литовского государства возвращения Киева и Смоленска. Пытаясь сдержать амбиции Ивана III, литовский князь Александр посватался к дочери  Иван III, Елене.  Но переиграть мастера внешнеполитической борьбы Ивана III он не мог. Свадьба состоялась в 1494 году. В обмен на свое согласие выдать за него свою дочь, Иван III добился от Александра признания за ним титула «государь всея Руси». И это был первый дипломатический шаг к победе. Кроме того, Иван III жестко настоял на том, что Елену никто не будет принуждать к переходу в католичество. Александр с легкостью согласился на это требование, думая, что свою супругу он уж легко уговорит добровольно перейти в католичество, и это было также ошибкой. Елена упорно не соглашалась, а приставленные из Москвы наблюдатели строчили доносы  Ивану III и раз за разом выставляли претензии Александру. Фактически это был постоянный повод к войне и источник внутреннего раскола, так как вокруг Елены начали группироваться православные князья и подданные. Александр не в силах был сдержать нагнетающиеся противоречия. Попытка же силового давления на князей привела только к ускорению перехода русских князей на службу к московскому царю.  Непосредственному конфликту 1500 года предшествовали переговоры с  русскими князьями, находящимися в зависимости от Литвы. Нужно сказать, что Иван III был мастером политического зондажа и дипломатической игры. Он предпочитал лбом не пробивать стену. Как правило, все его военные выступления сопровождались предварительной дипломатической подготовкой. Это и позволило ему объединить русские земли и расширить свое государство больше, чем в 4 раза. Кроме того, не сделав ни одного выстрела, он освободился от зависимости от Орды и также точно добился уничтожения Золотой Орды.  При его жизни Золотая Орда фактически перестала существовать, а ее хан закончил жалким образом в киевской тюрьме. Фактически, к моменту открытого противостояния с Литвой уже шли интенсивные переговоры и многие русские князья готовы были перейти в подданство к Ивану III. У Ивана был повод, подготовлена почва и фигуры на «шахматной доске» расставлены так, что Александр не мог особо рассчитывать на союзников.

В 90 – е годы в Литве усилилась католическая экспансия, что никак не способствовало укреплению и без того, слабеющего государства. Бурная деятельность ратующего за унию с католической Церковью смоленского епископа Иосифа, который в 1498 году стал митрополитом Киевским, привели к недовольству многих русских православных князей в Литве. Происходили массовые выступления православного русского населения. В мае 1499 года в Смоленске вспыхнули массовые беспорядки. Многие православные князья начали вести переговоры с Иваном о переходе к нему в подданство вместе со своими землями.  Первым перешел в подданство московского царя князь С.И. Бельский. Это произошло в начале 1500 года. Вот как об этом сообщает литовская хроника Быховца: «И послал втайне к князю Семену Ивановичу Бельскому и князю Семену Ивановичу Можайскому, и к князю Василию Ивановичу Шемячичу, чтобы они с городами и волостями отступились от зятя его великого князя Александра, и со всем с тем служили бы ему, а к тому еще обещал им многие свои города и волости». Также на сторону московского царя перешли города Мценск и Серпейск. Прибывшее в апреле в Москву посольство потребовало от Ивана III выдачи изменников  и возвращение земель. Но Иван III выдвинул встречные претензии о притеснении православного населения Литвы, а также обвинил зятя в пренуждении к переходу в католичество Елены. Ивана III  выступал последовательным защитником православия и стремился использовать недовольство православного русского населения на захваченных литовцами землях.
Граница с Литвой на начало 1500 года проходила недалеко от  Можайска, на юго-западе - возле Калуги и Тулы. Даже Брянск и Мценск находились под контролем Литвы.  И Иван III никак не собирался мириться с этой ситуацией.
Театр военных действий сразу распался на три направления.  На северном направлении возле Великих Лук действовало псковское ополчение во главе с князем А. В. Оболенским. В центре в сторону Смоленска двинулись войска под командованием Юрия Захарьича, которые в мае взяли Дорогобуж.  В южном направлении 3 мая из Москвы двинулись войска Якова Захарьича. После взятия Брянска к Якову Захарьичу навстречу двинулись князья Семен Васильевич Стародубский и Василий Иванович Шемячич Новгород-Северский, которые еще в апреле 1500 года изъявили желание перейти в подданство к российскому царю. Встреча произошла на речке Контовт ,где они и принесли присягу на верность московскому царю. Вслед за ними перешли на службу к Ивану III князья Трубецкие и Мосальские. Князья переходили в подданство вместе со своими землями и подданными. В составе России сразу оказались земли Брянска, Стародуба, Гомеля, Чернигова, Новгород-Северска, города Трубчевск, Мосальск, Рыльск, Почеп, Любеч.  Все эти территории перешли к России до 11 августа 1500 года. Нужно сказать, что на юге военные действия были самыми результативными. Фактически русские войска не встречали никакого сопротивления.
Но главные события этой войны развернулись на центральном направлении, направлении на Смоленск. Навстречу Юрию Захарьичу двинулся гетьман Константин Острожский.  Пройдя Смоленск и подойдя к Ельне, он узнал от языков, что Юрий Захарьич стоит с малой ратью возле Дорогобужа. Он двинулся ему навстречу. Но к этому моменту к Юрию Захарьичу пришли также полки тверского воеводы Дмитрия Щени и князя Воротынского.  При этом Дмитрий Щеня был назначен главнокомандующим, как более опытный военачальник. Недалеко от Ельни у деревни Ведроши 14 июля 1500 года произошло сражение, в ходе которого русским удалось с помощью засадного полка частично окружить литовцев и отрезать их от моста на переправе через Ведрошь, подрубить и обрушить мост. В ходе отступления и бегства многие литовцы погибли при переправе и отступлении. Возле речушки Полмы остатки литовской армии были окружены и попали в плен. В плен попал и сам гетьман Константин Острожский,  а также Юрий Остюкович, Литавор Хрептович, Николай Глебович, Николай Зеновьевич и другие,  которые после этого были отправлены в Москву. В бою погиб также наместник Смоленска Ян Петрович (Кишка). Эта крупная победа была воспринята с ликованием в Москве. По сути, она и решила исход кампании.  Литовцы больше не предпринимали крупных военных действий против русского царя, предпочитая отсиживаться в крепостях. После победы при Ведроши последовало взятие Путивля на юге войсками Якова Захарьича 6 августа 1500 года и взятие 9 августа Торопца на севере войсками князя Оболенского. Александр после этого сосредоточился на поисках внешних союзников, которых можно было бы втянуть в войну с Россией. Это ему частично удалось. Попытку Александра натравить на Русь золотоордынского хана Ших-Ахмеда, была парирована союзником Ивана III крымским ханом Менгли-Гиреем. В 1501 году Александру удалось втянуть в войну с Россией Ливонский орден. Началась война с того, что летом 1501 года в Дерпте(Тарту) были арестованы 150 русских купцов. Но Александру не удалось выступить одновременно с ливонцами, так как он был отвлечен борьбой за польский трон. (17 июня 1501 года умер польский король Ян Ольбрехт). В конце 1501 года был предпринят поход русского войска под Мстиславль , где снова была одержана победа над литовцами. «В лето 7010-е. Послалъ княз(ь) велики воевод своихъ со кн(я)земъ Семеном Ивановичем Можаискым и со кн(я)зем Васильемъ Ивановичемъ Шемякиным боярина своего кн(я)зя александра Володимеровича Ростовского да боярина своего Семена Воронцева, да Григорья Федорова с(ы)на Д(а)в(ы)д(о)вичя со многими люд(ь)ми Литовские земли воевати. И приидоша воеводы ко Мстиславлю граду ноября въ 4, в чет(верг), и срѣте их из града кн(я)зь Михаило Ижеславскыи, зят(ь) кн(я)же Юрьевъ Лугвеньевич, да великого кн(я)зя александра Литовског(о) воевода Остафеи Дашкович з двором великого кн(я)зя заставою и з жолныри. И снидошас(ь) полци вмѣсто, и б(о)жиею м(и)л(о)стию одолеша плъци великого кн(я)зя Ивана Васильевич(а) всея Руси московстии и много литвы иссѣкоша, тысяч(ь) с семь, а иных многих поимаша, а княз(ь) Михаило едва утече въ град» (ПСРЛ, т.6, Софийская вторая летопись, кол. 365)
Война в Ливонии в 1501-1502 г складывалась не самым удачным образом для России. Лучше организованное и оснащенное немецкое войско в открытых сражениях наносило существенный урон русской армии, но не имея больших сил, добиться существенных результатов  не могло, максимум - разорить хутора возле Пскова. 27 августа на реке Серице возле Изборска магистр Плеттенберг разбил 6 тыс. русскую армию, но взять Изборск не смог. Осенью большая рать под предводительством Даниила Пенка, Даниила Щеня и князя Оболенского вторглась в Ливонию. 24 ноября 1501года ночью армия была неожиданно атакована под Гельмедом войсками дерптского епископа(с пушками и пищалями). В ходе тяжелого боя немцы были отброшены, но армия понесла потери и был убит князь Оболенский. Воеводы прошли и опустошили Ливонскую землю и вышли к Ивангороду. В 1502 году в стычке возле Ивангорода погиб наместник И. А. Лобан-Колычев и 20 солдат. Но ливонцам это ничего не дало, ни Ивангород, ни даже маленькую крепость Красный городок они взять не смогли. В июне 1502 года Менгли-гирей разгромил наконец Ших-Ахмеда и крымские царевичи совершили поход через правобережную Украину в Польшу. 14 июля 1502 года начался поход под Смоленск войск Ивана III. Командование он поручил молодому князю Дмитрию Жилке (третьему своему сыну от Софьи). Ему явно не хватало опыта и авторитета. Дисциплина в армии хромала. По его собственному признанию дети боярские отъезжали грабить окрестные волости, а «его не послушаша». Кроме того, в армии не было достаточно артиллерии для штурма такой серьезной крепости как Смоленск, да и поход начался довольно поздно. Осада началась только осенью.  В результате все свелось к грабежу окрестностей и временному захвату Орши. При подходе литовской армии Дмитрий Жилка предпочел снять осаду и 23 октября вернулся. Иван III был недоволен результатами похода и отсутствием дисциплины в войске. После разбирательства, боярские дети, не выполнявшие военные приказы, были биты кнутом.  13 сентября произошло еще одно неудачное сражение с ливонцами у озера Смолина. Но это опять им ничего не дало.  Ливонцы не смогли взять Псков. В ответ Семен Стародубский и Василий Шимячич совершили опустошительный рейд в Ливонию. После этого установилось определенное равновесие. Стало очевидно, что ни одна из сторон не может добиться решающего перевеса. В этой ситуации 4 марта 1503 года объединенное литовско-ливонское посольство прибыло в Москву. Оно привезло письмо от Елены Ивановны с просьбой к отцу заключить мир. Литва настаивала на возвращении захваченных земель, но Иван III занял твердую позицию. Переговоры зашли в тупик и 17 марта было подписано перемирие, которое оставляло все как есть, но давало в будущем возможность Литве оспаривать отнятые территории. После долгих споров текст договора был составлен 28 марта 1503 года. Под властью Ивана III оставались земли Новгород-Северских и Стародубских князей  с Черниговым и Гомелем, земли князей Трубецких и Мосальских, города Мценск, Путивль, Брянск, Дорогобуж и Торопец. Докончание было утверждено в Москве 2 апреля, после чего 7 мая в Литву выехало посольство П. М. Плещеева, К. Г. Заболоцкого, М. А. Кляпика-Еропкина. 27 августа Александр ратифицировал этот договор и 27 сентября посольство вернулось в Москву. Подписанное перемирие означало дипломатическое признание победы. В результате Ивану III удалось объединить огромную территорию русских земель, в том числе и часть белорусских и южнорусских(украинских ) земель. Фактически это было началом объединения древнерусских земель. В этом году исполняется как раз 510 лет с момента начала этого процесса.  Присоединение южнорусских земель было самым легким в ходе этой трехлетней кампании. Никакого противодействия со стороны населения не было, что показывает лояльность местного населения к московскому царю. Фактически вся борьба развернулась возле Смоленска, в Белоруссии и Прибалтике. Интересно, что аналогичная картина наблюдалась и в ходе русско-польской войны последовавшей после Переяславской Рады. Основной театр военных действий был на севере.  Земли Левобережной Украины без особых проблем снова вошли в состав России.  Кроме того, часть земель Сумщины вообще не выходила из состава России. Так Путивль с его окрестностями никогда не входил в состав Польши. Сохранились письма Богдана Хмельницкого к путивльским воеводам, которые показывают, что этот город больше не выходил из состава России.  Точно также, и освоение земель Харьковщины началось уже после присоединения земель Левобережной Малороссии к России. Сам Харьков был основан в 1676 году в составе России и никогда из состава России не выходил,  до 1991 года.  И население этих мест, если считает себя русским, считает вполне обосновано. Соответственно, заявления националистов о том, что русские являются оккупантами на этих землях просто абсолютно беспочвенно.  Скорее население с  Правобережья переселившиеся на восток в земли России, являются пришлым населением.
 Короткий период господства Литвы и затем Речи Посполитой не привел к существенному изменению языка и культуры Левобережной Руси. Униатство также не распространялось по Левобережью, католическая церковь здесь не имела никакого успеха.  Это и обусловило сравнительно легкое и достаточно бескровное присоединение Левобережной Руси к России как в начале XVI века, так и в середине XVII века. Фактически, к моменту присоединения Левобережья к России в 1654 году, Польша владела только несколько десятилетий этой территорией. До этого, более 100 лет она уже входила в состав России.  Правобережье же еще длительный период после этого находилось под польским влиянием. Отсюда и проистекает  то, различие между Левобережной и Правобережной Украиной, которое ощущается до сих пор.
Варяги, Русь

ПРАВДА ПОЛЯКАМ О РУСИ

Статья Николая Костомарова
ПРАВДА ПОЛЯКАМ О РУСИ (ПО ПОВОДУ НОВОЙ СТАТЬИ В REVUE CONTEMPORAINE).
Добре речешь, та в громаду не беруть.
Народная пословица,

В начале нынешнего года пришлось опровергать недобросовестные выходки Revue Contemporaine, написанные под влиянием узкого польского патриотизма, который имеет в виду не современные потребности и действительно осуществимые надежды своей нации, а утешается мечтами о возвращении былого, в настоящее время невозвратимого, потому что сделалось анахронизмом, несообразным с современными понятиями о народных правах. В октябрьской книжке того же журнала нынешнего года напечатана одним поляком статья (letter d'un Polonais) под названием: "La verite sur 1'esprit russe". Она направлена против всех русских, которые осмелились бы заявить, что во всякое время, во всяком случае, при всяком возможном изменении обстоятельств, управляющих судьбами Русской Земли, притязания поляков на принадлежность им юго-западных русских областей возбудят негодование и противодействие всего русского народа. То же, как и прежде, наглое извращение исторической истины, те же иезуитские увертки, умышленное неведение общеизвестных событий, насильственные сближения и распространения; те же, одним словом, замашки бессильной злобы, пустого хвастовства и суетного высокомерия. Мы никак не хотим считать таких произведений голосом всей вообще польской нации, как некоторые у нас позволяют себе смотреть на них; мы почитаем их делом партии, для которой истина не имеет святости, делом тех, которых узкому рассудку кажется возможным дать выигрыш своим политическим видам, посредством напущения тумана в Европе, мало знакомой с частностями истории славянского севера. Их надежды напрасны потому что опираются на лжи, "а брехнёю — говорит наша пословица — свит прийдешь — та назад не вернесся".
Мы не станем шаг за шагом опровергать эту статью, ибо автор не знает, или притворяется, что не знает азбуки — русской и своей, польской, — истории. Мы укажем только на особенно разительные выходки единственно для того, чтобы наши земляки знали, какую паутину плетут для них эти паны-ляхи, которые либо нас считают невеждами и простаками, способными попасть в нее, либо сами так невежественны и простоваты, что эта искусственно сплетенная паутина им кажется чем-то крепким.
Ссылаясь на каких-то премудрых своих историков, доказавших, между прочим, неславянизм москалей (кто ж это? уж не Мицкевич ли — такой же плохой историк, как великий поэт), автор Письма уверяет, что между названием русские и русины (les Russes et les Ruthenes, en polonais Roussini) — большая разница, и что имя русинов издревле служило названием народа, находившегося под властию поляков, и всегда добровольно стремившегося к слитию с польским; московитян он признает народом другого — отличного — племени, враждебного русинам; говорит, что от московитян Пясты и Ягеллоны защищали русинов оружием и что эти московитяне, назвавшись русскими, навязали русинам свою веру, язык и национальность.
Автор с умыслом не обозначает положительно, к какому времени относится такое положение дела, но упоминовение о Пястах и Ягеллонах дает нам право видеть, что все это признается существующим с древних времен до половины XVI в., когда прекратился дом Ягеллонов. Здесь все ложно. Пясты не могли защищать русинов от московитян, потому что при Пястах имени московитян не было и быть не могло. Слово Московия образовалось тогда, когда московское великое княжество покорило восточные и северные русские земли и составило единодержавное государство. Никакие хроники того времени не упоминают о московитянах и не могли упоминать о том, чего на свете не было. Если что в те времена было совершенно неизвестно (completement inconnu), так это имя московитян.
Но полюбуемся нашим сочинителем.
"Русь всегда была и теперь остается родовым именем для областей, которые от Карпатских гор простираются на северо-запад до Днепра и Двины и даже за Двину. Была Русь Белая, Русь Червоная, Русь Малая. Обитатели этих областей назывались Русины, по-латыни из этого слова сделалось Рутены. Но это не имеет ничего общего со словом Россия нового изобретения. Первый Петр Великий окрестил московитян именем русских. Прежде того московитяне были московитянами и не помышляли быть чем-нибудь другим. Екатерине II принадлежит заслуга, что она увидала всю пользу, какую можно извлечь из этой подмены. Она схватилась за эту идею; благодаря же друзьям ее энциклопедистам, стало возможно ввести слово Россия (Russie) во французский язык и через то сделать употребителыным. Они с таким усердием повели свое дело, что успех превзошел собственные их ожидания. Слово пошло в обращение с вариантом — всероссийским. Вот точная истина. Слово это, как видите, родилось с первыми притязаниями и с ним распространилось. Оно осталось в дипломатическом словаре, как ирония над историей, как вызов на брань к потомству".
Автор знает несколько русей, но очевидно игнорирует Великую Русь... не может же быть, чтобы он ее не знал. Что Петр выдумал имя России, пусть заглянет этот автор в бесчисленное множество предыдущих актов, где найдет титул царей — при Алексее Михайловиче, после присоединения Малороссии: всея Великая и Малыя и Белыя России, а прежде: Всея России; в более древние времена всем Русии: так именно писал еще в XIV в. князь Симеон Иванович. Имя Руси еще в XI и XII в. употреблялось в двух значениях: в тесном для киевской земли, в обширном для всего материка, состоявшего в одной удельной федерации, под управлением князей Рюрикова дома. В этом смысле наш первоначальный летописец, перечисляя славянские народы, жившие на этом материке, говорит се токмо словенеск язык в Руси. Слова Русь, Русские, в этом обширном значении для всех жителей славянской России, употреблялись всегда и внутри Русской Земли, и вне ее иностранцами, когда дело шло о внешних сношениях. Так, немецкие летописцы, говоря о войнах Ордена и Шведов с Новгородцами и Псковитянами, называют их русскими. Говоря о том, что, в исходе XIII столетия, хан Батый сделал князя Ярослава старейшим между князьями, летописец выражается так: И рек ему: Ярославе, буди ты старей всем князем в русском язъще (Лавр. Лет., 201). Очевидно, здесь русским языком летописец называет совокупность племен, составлявших нечто целое, под общим именем Руси, Русских, и в этом числе восточную, т.е. великую Русь, где княжил Ярослав. В XIV веке, когда начала Москва брать первенство над уделами, восточная Русь, по отношению к иноплеменникам, называлась Русскою Землею. Когда Мамай собирался идти на Димитрия, он, по известию летописца, говорил: пойдем на русского ннязя и на русскую землю (Воскр. ст. 34), а не на московского князя и не на московскую землю. Точно так же, при описании нашествия Тохтамыша на Москву говорится: злое пришествие на русскую землю (Воскр. 42), а не на московскую. Не станем нагромождать других подобных указаний: и этого довольно, чтобы видеть, как лживо мнение, будто Петр (а иные говорят даже — Екатерина) навязали московитянам имя русских. Имя — московская земля имело значение, по отношению к соседям, так же русским, как и в московском государстве, а в последующее время, означало русское государство, имевшее столицу в Москве, в отличие от другого русского государства — литовского великого княжества. Слово московитяне было совершенно неизвестно у нас; несколько сходное с ним была название Москвичи, но оно означало жителей города Москвы — ив самом обширном смысле — ее земли, ее пригороды, но никогда не имя великорусского народа. Никто бы не назвал суздальцев, владимирцев, нижегородцев — москвичами, но все равно звались русскими.
Очень характеристично высказалось значение русского и московского государства в смутную эпоху: тогда московское государство отличалось от великорусской державы. Первое было вид, часть последнего, что, например, видно из таких выражений: Великие Российские державы Московского государства (Акт. Арх. Э. X 256, 262). Тогда существовало понятие о новгородском государстве (Акт. Арх. Э. Т 268 318), о казанском государстве (328); с московским вместе они составляли одно российское государство (269) или российскую державу. Царь потому и назывался царем всея Руси, а не московским, что действительно управлял не одною московскою землею, но и другими. Уже владея, например, Владимиром или Бежецком или Белозерском, он не был московским государем, а русским.
Обращаясь к церковной стороне прошедшей русской жизни, автор говорит:
"Вы знаете, что с XVI века русская или, скорее, московская церковь возымела поползновение к независимости. Это поползновение возрастало мало-помалу, и вы теперь уже совершенно оторвались от восточной церкви... Если для нас, католиков, греческий обряд не более как раскол, вы, говоря исторически — протестанты раскола, вы — малый раскол в большом. Что же значит это имя православия, которым вы рисуетесь при всяком случае и в чем его значение? Западные протестанты (надобно отдать им справедливость) никогда не претендовали на звание православных: откуда же такие притязания у восточных протестантов?"
Этот странный для нас, русских, взгляд, поленится несколько, если примем во внимание, что автор — католик и смотрит на нашу церковь под углом римско-католического воззрения. Для паписта все, что вышло из-под власти папы есть не только раскол, секта, но даже как бы недостойно называться истинным христианством. Единство иерархии считается на равной степени с единством догматики. Автор воображает, что тот же дух, те же основания и в восточной церкви, — что, не желая подчиняться папе, она имеет своего папу и этого папу автор видит, кажется, в константинопольском патриархе. Зная, что великорусская церковь находилась от него в зависимости, а в конце XVI века вышла из-под этой зависимости и получила своего патриарха, но, не зная и, может быть (судя вообще по тону всей статьи), игнорируя обстоятельства, сопровождавшие это событие, автор представляет его в таком виде, будто бы великорусская церковь, по неудовольствию, оторвалась от патриаршей зависимости и поставила себя в положение, подобное протестанскому. Но восточная церковь никогда не признавала такого видимого главы или единого начальника, какого признает у себя западная. Патриархи: Константинопольский, Антиохийский, Александрийский и Иерусалимский считались равными между собой, каждый в своей части, а отношения и пределы их управления устанавливались соборами; иерархические положения не имели абсолютной важности догмата и, смотря от потребности, границы их могли измениться с общего согласия. Единство церкви этим не нарушалось. Таким образом, в конце XVI века, по общему согласию всех патриархов великорусская церковь, входившая прежде в константинопольскую .юрисдикциюию, получила самостоятельное управление; в Москве учреждено патриаршество, и патриарх признан равным прочим четырем вселенским патриархам. С тех пор, имея свое управление, независимое от вселенских патриархов, великорусская церковь сохраняла строгое и полное единство с восточною: важные дела решались по совету с восточными патриархами, самая тесная нравственная связь неослабно поддерживалась с христианским востоком. Замена звания Патриарха коллективным учреждением Синода совершилось при Петре Великом, с согласия восточной церкви. Синод признан восточными патриархами как бы одним лицом, братом патриархов. До сих пор не только в догматах и в законоположении, но и в церковном чине богослужения, церковь русская не допускала существенных перемен, которые бы не признавались восточною и считались ей противными, Церковь русская не протестовала никогда ни против чего, что принимала восточная, как равно и восточная не выражала неодобрения чего-нибудь такого, что вводила русская церковь. Полнейшее согласие и единство с христианским востоком ненарушимо существует у нас до сих пор; русский на востоке молится в церкви точно так же, как и в своей на Руси; приезжающие к нам с востока вступают в щши храмы с одинаковым благоговением и ничем не соблазняют. То, что говорит польский автор — есть совершенная ложь — и если это не следствие умышленной злонамеренности, если в самом деле автор думает так, как говорит, то нельзя не удивляться той изумительной наглости, с какою он, круглый невежда в общеизвестных данных истории (каковы сущность восточной церкви и отличие ее от западной), решился выступить в печать и взять на себя роль объяснителя важных исторических вопросов, имеющих великое современное значение.
До сих пор мы приводили места, касающиеся более Великой Руси; теперь взглянем, что говорит автор собственно о южнорусской народности.
"Национальность русинов, так же, как и их язык, и теперь те же, чем были прежде: без особенности, без определительного характера в истории. Она никогда не будет ничем другим, как только чертою (приметою) соединения: это поле битвы между двумя сопер-ничествующими национальностями, для которой она служит, так казать, переходною ступенью. Ее прошедшее, ее стремления и предания все склоняет ее к Польше и отлучает от московского элемента, который она всегда от себя отбивала и отвергала." Далее, автор говорит о нашем языке:
"Русинский язык отличается от русского, так же как и национальность. Этот язык скорее наречие и почти непонятен для русских; по своему славянскому происхождению он имеет все особенности наречия польского. Греческая азбука, введенная вначале, скоро была заменена кирилловскими буквами, которые окончательно и усвоились. Письменный язык, таким образом составленный, оставался в употреблении в официальных актах до конца XVI века и служил даже для дипломатов наших королей, когда они назначались для русских провинций. Признаки его встречаются в некоторых печатных библиях и летописях этой эпохи. В начале XVII века латынь заменила почти повсюду, в публичных актах, русинский язык и, таким образом, он потерял ту малую долю своей оригинальности, которая у него оставалась. Он еще более слился с польским и сделался, так сказать, перевертъю, различною, смотря по провинциям. Этот характер его сохранился до наших дней, несмотря на вторжение московского элемента".
Белиберда о языке показывает в авторе такого же круглого невежду в азбуке славянского языкознания, каким он оказался в вопросах церковной истории. Толкуя о языке, он смешивает три наречия в одно: славяно-церковное, западнорусское книжное и народное южнорусское. Очевидно, что такое произвольное смешение повело к представлениям, которые, по их крайней нелепости, опровергать нет возможности, тем более, что нельзя и понять, к которому из наречий можно отнести то, что говорит автор, признавая существование только одного. Язык славяноцерковный был книжным и письменным языком со времени введения христианства, но с XV века начал брать верх в письменности язык западнорусский: в него входили формы и славяно-церковного, и польского, и народного. Славяно-церковный язык не исчезал и после; оставаясь неизменно языком богослужения, он иногда имел по разным предметам и сочинителей, предпочитавших его западнорусскому, который вообще был в ходу. Западнорусский язык исчез, мало-помалу заменяясь польским и образовавшимся уже книжным великорусским; народное наречие долго оставалось за пределами письменности и только, так сказать, ненароком, вторгалось в письменный язык, а между тем подвергалось, незаметно для письма и, следовательно, неуловимо для истории, вековым изменениям, сообразно с обстоятельствами, действовавшими на судьбу народа. Не прежде, как наступила всеобщая потребность в образованном мире приблизиться к живому народному образу выражения, и оно вступило в область письменности. Вот, в главных чертах, история языка нашей Южной Руси. О греческой азбуке, замененной кирилловскими буквами, мы знать не знаем и ведать не ведаем. Что касается до относительной близости к польскому и великорусскому, то славяно-церковный и народный языки ближе к последнему, чем к первому. Сходство народного языка нашего с польским выражается некоторыми слогами и оборотами: из них, одни, быть может, действительно заимствованы из польского, по взаимодействию народов, соединенных некогда одной политической связью; другие же, хотя сходные с польскими, в то же время встречаются в разных местах Русской Земли, не подвергавшихся польскому влиянию и особенно в северной Руси, древней Новгородской земле, где, вместе со сходством выговора, служат с одной стороны свидетельством о древнем ближайшем этнографическом родстве между собою южной Руси и славянских поселенцев на севере, образовавших республику Великого Новгорода, а с другой доказывают, что в южнорусском языке многое, что с первого взгляда можно почесть следствием влияния польского, в самом деле есть собственное древнее достояние. Нет ни малейшего основания считать южнорусский язык наречием польского уже потому, что первый не терпит признаков, составляющих наглядное отличие польского говора от русских наречий вообще, как наприм. носовых звуков, стечения согласных, смягчения шипящими и свистящими и т. п.
Имеет ли южнорусская национальность особность и определительный характер в истории, мы предоставляем судить каждому, кто сколько-нибудь знает нашу историю. Положение автора, будто прошедшее южнорусского народа, его стремления и предания склоняют его на сторону Польши и отвращают от элемента великорусского, иначе называемого московским, не выдерживает критики и противоречит всему историческому ходу прошедшей жизни. Часть южнорусского народа в конце XIV ст. была покорена оружием Польши, а не добровольно с ней соединилась. Другая, в соединении с в. кн. литовским составляла государство русское, как по характеру, так и по массе народонаселения, и хотя в XV веке и в первой половине XVI, на польский престол выбирались великие князья литовские, но это отнюдь не давало русско-литовскому государству вид присоединения к Польше. Действительное соединение совершилось уже в 1569 г. на Люблинском сейме. С русской стороны действующим классом народа, решившим судьбу своего края, было одно дворянство. Уже в XV в. князья литовские, будучи королями польскими, расположили высший класс дружелюбно к польскому порядку, раздавая ему выгодные привилегии, которыми прежде пользовался высший класс в Польше. Когда наконец дошло дело до решительного акта, по которому западнорусский край должен был составить навсегда с Польшею одно политическое тело, в дворянстве пробудились национальные опасения. Они были заглушены не иначе как с уверенностью русских в продолжении своего особенного политического существования. Но в то же время, когда вел. княжество литовское соединялось с. Польшею на федеративных началах связи двух самобытных государств, Южная Русь присоединена к Польше как провинция. В этом деле со стороны Южной Руси участвовало .одно дворянство, да и то не все: и в дворянском сословии отзывались противодействие и ропот. Народ осужден был на совершенное безмолвие. Его участь решили на вечные времена, не спросившись у него, потому что государственные понятия не признавали за ним права сказать свое мнение. Скоро, однако, народ заявил свой голос и протест: безграмотный, неученый, он заявил его не на бумаге, а на деле. Около двадцати лет перед началом XVII в. уже встречаются в польских конституциях известия о замечательном появлении вооруженных шаек из простонародья, нападавших на шляхетские дворы и замки. Вражда народа к дворянству и вместе с тем к Польше разрасталась, и ее проявления девались шире и грознее по мере того, как это дворянство, без спроса у народа отдавшее Южную Русь Польше, стало принимать в себя польские элементы и терять народность своих предков. Церковная уния и покушения католичества на свободу древней отеческой веры еще более раздражили народ и даровали его противодействию священное знамя религии. Корпорация казаков стала зерном народной оппозиции. Эта корпорация стремилась расшириться и захватить в себе народные силы. Польское правительство старалось удержать ее в тесных пределах немногочисленной пограничной стражи. Мятежи следовали за' мятежами. Косинский, Наливайко, Жмайло, Павлюк, Остранин — оканчивали свои попытки неудачно, но несмотря на то, дело шло прогрессивно; с каждым новым мятежом казацким участие народа становилось шире и знаменательнее; казалось, самые несчастия возбуждали и поддерживали народные силы, — и когда народное негодование созрело, весь народ громадным пластом поднялся на всем протяжении соединенного с Польшею русского края. Это было выразительное заявление народной воли по вопросу о Люблинской Унии, когда народ не спрашивали и где не думали не гадали, что он на нее ответит через 80 лет. Окончательною функциею этого народного отзыва было соединение с Великороссиею. В то время это было событие всенародное, дело массы; Хмельницкий угадал ее побуждения. Доказательством может служить то обстоятельство, что, после Хмельницкого, когда передовые люди, путаясь в политических комбинациях над неясным и неопределенным положением своего отечества, задумали было соединяться с Польшею на федеративных началах особности Южной Руси, масса не пошла за ними, покарала их и заявила себя в пользу московского государя. Неумение московской политики утратило то, что само собою ей отдавалось в руки: западная часть Южноя Руси по Днепру была уступлена Польше. Народ энергично противодействовал насильственному андрусовскому договору и после тяжелой, но безуспешной борьбы, Южная Русь досталась^ снова Польше, но не иначе как почти безлюдною. Остатки прежнего населения со временем разрослись, страна обезлюднела, дедовские воспоминания передавались от родителей к детям, тлели, как искры под пеплом в сердце народа, всегда готовые вспыхнуть прежним пожаром, когда случай представится. И этот случай пришел: Колиивщина напомнила полякам, что в южнорусском народе, по-видимому порабощенном, забитом, безропотно покорном своей участи — еще может проявиться прежняя саможизненность. По присоединении к России, совершившемся в конце XVIII в., южнорусский народ остался надолго под властию польских помещиков, и, правду надобно сказать, только силе русског правительства эти польские паны должны быть благодарны безмятежное сохранение своей власти над древнерусскими землями и порабощенными русскими земледельцами: без этого движение колиивщины отразилось бы последующим рядом событий в привычном духе. Только событие 19 февраля 1861 года, освободившее южнорусских крестьян от произвола панов, подает прочную надежду на окончательную сдачу в архив трехвекового дела о заявлении народной воли по вопросу о соединении Руси с Польшею. От благоразумия поляков будет зависеть на будущее время прекратить всякую возможность перейти этому делу истории опять в современность.
По нашему общему убеждению, международные споры с поляками, в настоящее время, должны; прекратиться и не возобновляться никогда. Ни бракосочетание Ягейлы, ни Городлянский сейм, ни Люблинский с его политическою унией, ни Брестская церковная уния, ни дэулинские, андрусовские, московские догворы и никакие исторические события, служащие польским патриотам доводами прав Польши на Юго-Западную Русь, настоящий век не имеют значения. Обо всем этом можно писать исторические книги, ученые диссертации, читать лекции, — мне roe из этого может пригодиться для картины, драмы, повести оперы... но все это ровно никуда не годится для практического установления международных наших отношений. На старые договоры и межевые записи уже и потому нельзя опираться, что последующие договоры и размежевки уничтожили действительность первых: последующие так же точно опирались на сил} как прежние в свое время. Современные понятия о народных правах не допустят называть Люблинскую унию добровольным соединением двух братских народов: она в сущности не была тем, чем выставить ее хотят польские патриоты. То было дело одного сословия, а не целого народа. Народная масса не была тогда спрошена и заявила впоследствии свое несогласие рядом отзывов, которые ревнитель последнего соединения постарался пройти скромным молчанием, по ясной причине: эти отзывы не слишком приятны его патриотическому сердцу и вовсе не говорят в пользу его патриотических целей. Пора, братья поляки, пора оставить ваши старые погудки, пора сознать полное, совершенное отсутствие в настоящее время всяких прав польской народности на наш южнорусский край; пора обращаться с нами, как с народом равным себе, уважать наше стремление к самостоятельному и независимому развитию наших народных сил, а не считать нас массою, которая не имеет, по выражению автора истины о русском духе, ни особенности, ни определительного характера, только для того и годною, чтоб служить сырым материалом для польской национальности; — пора искать с нами не прежней — истлевшей от древности, внешней — но той внутренней, духовной, нравственной — на справедливости основанной — связи, которая одна может быть залогом взаимных стремлений ко всем благам образованности и к успехам на пути умственного и вещественного благосостояния. Если, вместо обманчивых и извилистых тропиков, поляки изберут этот прямой путь отношений к нашему народу, то из того возникнут благие плоды как для нас, так и для них. В тот путь, по которому хотят вести свой народ гг. сочинители, строящие карточные домики в Revue Contemporaine, — это путь погибельный. Мы вполне сознаем это. Дай Бог, чтобы и поляки сознали тоже.